- Часть 2 -

ЧЕЛОВЕК С ТЫСЯЧЬЮ ЛИЦ.

Его искали уже длительное время и безуспешно, ибо этот человек обладал удивительным свойством. Он перевоплощался, если шел дождь, он тут же превращался в дождь и его, конечно, нельзя было отыскать среди ливня, луж. Придя в лес, он становился деревом, каких тысячи на этом месте. В горах он был неотделим от скалы, камня. Если облака нависали над его головой, человек уподоблялся вечным странникам неба. Также он мог принимать профиль ландшафта, линии горизонта и т.д. его природа и душа были едины с любыми формами проживания других явлений и предметов на земле. Наши предки-пращуры имели в себе это качество, но последние люди все это забыли напрочь. Каким образом данный человек обладал природой проникновения в данные явления, нам не суждено знать. Будучи среди людей наш уникум ничем не выделялся от других в толпе. Со временем всем живущим с ним надоело его искать. Они махнули на разрешение такой трансцендентальной задачи, а сами решили для себя, что его просто нет, и не было, и не будет. Считать, что они произошли друг от друга.

03.03.99.

СВЕТЛОЯР-ГРАД-КИТЕЖ.

Во время заложения града-Китежа в 1165 году князем Георгием Всеволодовичем, я стоял "одуванчиком" на пригорке слева, если встать лицом к солнцу. "Плакучей ивой" обернулся в страшную годину в 1239 году по пришествию полчищ Батыя под стены града. "Елью тысячелетней" стоял на берегах Светлояра, вслушиваясь своими капиллярами в звон колоколов, идущих из-под земли исчезнувшего города. "Подорожником" рос вдоль всей дороги, ведущей сюда из всех весей и городов земли русской. "Пролеской женской", отдельными зарослями по лиственным лесам и вкупе с кустарниками , охранял от недобрых людей путь к озеру-Граду. Долгие годины, будучи "травой-живучкой", хранил легенды древних старцев, живущих в потаенном городе. "Березой-свечкой" воздавал великую хвалу господу нашему. Появлялся "синими колокольчиками", для имеющих уши, издавал тонкий звон. Носил в себе образ "плакун-травы", редкий год обходился без ее участия наш народ. "Незабудкой лесной", похожей на синюю гладь озера, на всю нашу веру, приятнее всего было проживать сей образ, дарить надежду шедшему сюда человеку. "Андреев крест," как след апостола на землю русскую, глядит на меня лазуревой макушкой этот цветок.

Я сейчас ухожу, а приходил сюда, чтобы все это вспомнить. Я вернусь на эти пажити "тимьяном", "богородской травой" по весне.

22.10.99.
г. Петрозаводск.

ФОТОГРАФИЯ.

Дымы тонким ручейком, отрываясь от трубы, т.е. от земли, уходили в бесконечность. За кучкой домов вставал китайской стеной вечный лес. Облака, словно разрозненные отшельники, брели по небу, чтобы спуститься на твердь. Лесной муравейник жил своей полнокровной жизнью, внося в мир некий уют своим движением туда-сюда.

Речка, чуть наклонившись, пробегала под малюсеньким мосточком. Любопытные дерева: рябина, две осины и тоненькая ель смотрелись в водное зазеркалье, находя там каждый миг свое представительство. Пара уток, обнимая крылами всех и вся, улетела на запад. Дорога являла собой непосредственное выражение чудовищного вандализма, где человек раздавил юные дерева, а большим деревьям отрубил туловище, оставив голову-пенек.

Одни птицы славили всевышнего. Примулы заставляли кружиться мать-землю вокруг своей радости.

Столбы вдоль дороги были участниками непричастности ко всему родившемуся здесь.

Люди, двигающиеся сбоку, вызывали недоумение у всего живущего на этом ландшафте.

03.06.98.

СВЕТЛЯКИ.

Ночь подошла не сразу к изголовью живущих, и по началу ее приближение никто не заметил, никто не испугался, но по мере сгущения сумерек многие живущие забеспокоились, некоторые бросились в сторону заходящего солнца, другие терли глаза, иные побежали, полетели к предметам, которые хранили отсвет прошлого солнца, многие зажгли светильники, отвоевав островки искусственного солнца только для себя, часть населяющих предались отчаянию, полагая, что темнота вечна и победила свет.

Панический ужас передавался каждой твари, друзья, ища поддержки, заглядывали друг другу в глаза и вместо света находили черные зрачки, задирали головы в небо, но там зияла черная бездна.

Искусственный свет в домах-избушках человека не был подтверждением того, что завтра солнце возвестит свет. Вся природа лежала в прахе, не надеясь на что-то светлое.

В самую кромешную темень у подножия гор вспыхнул огонек небесной голубизны и пропал. Немногие увидели, услышали этот крошечный кристалл света, и снова голубая стрелка прочертила след.

Все живое затаило дыхание, все сердца как одно забились в ожидании света сущего. Глаза напрягались до невероятных размеров, нервный тик появлялся, как удары сердца, зрачки загорались, как свечи. Светляки, а это были они, да-да, обыкновенные светляки напоили надеждой, вдохнули во всех веру.

На небе скоро появились сполохи - предвестники зари, а там угадывалось само солнце.

РУЧЕЙ.

Озорной, говорливый, пробегая от косогора в сторону рема, заблудился. Был он молодой, по-весеннему бесшабашный. Обратился он к деревам, те - промолчали. Они думали стоя и решали стоя свои беспроблемные проблемы, а может, имея свою самодостаточность, они, деревья, разрешили серебряному ручью выпутаться самому. Просил бурундука, но тот спешил в сторону орешек. Грянадерка, пролетая, не повернула головы, чтобы выслушать говорливого мальчишку. Первоцветы любовались сами собой, ибо других еще просто не было на земле, и ручейка не слышали. Облака, проплывающие в высоте, просто не могли спуститься ниже и понять, что нужно этому неслуху. Кроты же были у самых ног, но не видели ничего дальше своего носа. Орлянка не знала и знать не хотела, она больше любила плавать и нырять в порожистой части ручейка, а искать дорогу для лесного ручейка? А кто же будет наслаждаться свежей влагой? В полдень на ручей опустилась пара журавлей, ей понравился живой ручей с голубой водой, зелеными берегами. Тот возьми да и обратись к величавым птицам, не очень рассчитывая на успех, уж очень они грациозны. Журавли испили чистой воды, исполнили свой ритуальный танец и , бросив ручью " беги за нами", поднялись в небо. Они полетели низко над лесом, как бы зависая. Плавны были их движения. Ручей мигом бросился в дорогу на босу ногу.

ЛЕСНАЯ ЭЛЕГИЯ.

...но люблю тебя, как прежде
Может быть еще нежней,
Бессердечней, безнадежней
В пустоте, в тумане дней.
В. Иванов      

Всю свою жизнь ива стояла на излучине реки на бугре, который напоминал по своим контурам счастье, ибо она росла вместе с деревьями себе подобными, но одна.

Река бежала вдалеке, но делала как бы поворот почтения в сторону Ивы, омывая чистейшей водой ее крепкие длинные корни.

Статный красавец явор заслонял ее от знойных ветров летом, а зимой помогал укутывать иву в теплую шубку, ибо подставлял себя снегопаду, последний грел нашу красавицу. Солнце с утра и до заката золотило ее ветки-длани, ее ресницы-листочки отливали малахитом, а ягоды земляники считали за большую честь коснуться ее пальчиков-ветвей. Южный ветер-зефир заплетал ее волосы в косы, ниспадающие до самых пят, ну разве жители острова ее своим вниманием не баловали?

По осени светлая печаль лежала на всей округе, коснулась она и ивы. Пернатые летели в сторону юга, деревья и травы, даже небо лишились своих украшений.

По реке плыли желтые листья, их туда побросал листобой - осенний ветер. Ива печально смотрела на воду и вдруг: на ее поверхности показались резные листья с яхонтовыми прожилками. Ива такой живой красоты не видела. Величаво проплывали они за поворот реки.

Ива потянулась всем своим гибким станом в сторону уплывающих листьев. Но: С этой самой осени ива желала видеть подле себя этот клен, ласкать свои изумрудные длани в его голове. Любить его. Сцепление времени продолжалось. Она по-прежнему видела солнце, участливое к ней, шелковеющий ветер не уставал перебирать и нежить каждый ее листочек, веточку, земляника тянулась своими головками к ее ветвям, но ива "убегала" от всего этого окружения.

Подходила следующая осень, лес, травы, небо покорялись листобою, и опять плыли листья золотого клена на зеркальной поверхности реки, и снова дрожала и плакала красавица ива, только созерцая издалека свое счастье, свою любовь, свою невозможность увидеть, любить этот клен, и только осенью, и только листья будет она видеть в эти темные без звезд ночи. Она полюбит это печальное время года, она полюбит, а значит, не проклянет этот ветер, этот далекий клен, эту судьбу, эти желтые листья на печальной воде и снова опустит свои длани- ветки в воду, чтобы на миг, хотя бы на миг, прикоснуться к любимому дереву через эти листья, уплывающие по этой реке времени.

Апрель 98.

КУВШИН.

В пору своей зрелости данный человек обладал кувшином нерукотворной гармонии. Мастер, который изваял сие чудо, был выходцем из легендарной Атлантиды. Незадолго до ее исчезновения, он как бы случайно отправился в Египет, да там-то и встретил апокалиптическую весть о гибели своей земли. Все это сообщалось в виде клинописи на дне кувшина. С достоверной истиной сегодняшний хозяин антики считал, что все сокровища мира не стоят его кувшина, ибо он сработан одним из жителей Атлантиды, что установлено со всей очевидностью. Затем, это самый реликтовый предмет, и не менее ценно то, что кувшин имел великое качество. Горло кувшина как бы само издавало живые, изящные звуки подобные природе: ветер, капель дождя, пение птиц, восход солнца, небесный гром, звуки леса и т.п.

Надо ли говорить, что обладатель сего проживал какую-то ирреальную жизнь, считая себя равным богу. Он не дышал в сторону сосуда и своей пассией не делился ни с кем. Он жил в ней, ему не нужно было пить, есть, общаться и т.д.

Как-то при слушании, созерцании кувшина он случайно ресницами задел утонченную стенку сосуда, и тот не выдержав, развалился на куски. Человек в каких-то невероятных конвульсиях стал собирать черепки и клеить, сжимать, гладить, прижимать их друг к другу. Но кувшина уже не было. Шло время.

Человек не хотел жить без кувшина, он умирал. Перед смертью ему захотелось посмотреть вокруг, его привлек внимание шмель. Он гудел как-то сердито и летал взад, вперед.

Человек привстал, он не хотел лежать. Шмель отвлек его от смерти. Этот летающий объект был живой, по-серьезному живой, по естественному порядку вещей сродни самому человеку.

Следя за полетом шмеля, тот наступил на черепки кувшина, лежащего в прахе, почти не заметил сего. Перепончатокрылый нашел щель в окне и вылетел вон. Хозяин кувшина последовал за ним.

13.03.98.

ДЕНЬ ПЕТРА И ПАВЛА.

После дождя со снегом на этом дереве, что я смотрел, листьев не осталось, но если вскинуть голову, на самой верхней веточке можно увидеть один листок, который словно флаг на крепости держался и трепетал, не боясь врага, который обложил цитадель, а только подчиняясь законам природы.

Я устроился поудобнее, ибо никуда не торопился, и снова кинул взгляд на бесстрашный лист. Тучи уползли на кромку леса как тяжелые бомбометатели. Вскоре обещало появиться солнце.

Листья как воины-ратники, убитые каким-то великаном, лежали у моих ног и дальше - грустное явление. Я невольно вскинул голову и снова увидел храброго солдатика из страны листьев. Он уже подставлял свою золотистую поверхность солнцу. Он заслужил славу.

Дрозды вспороли небо осени и пролетели в сторону вечнозеленых елей. Благородные рябчики перекликались, посвистывали, их свист относило к вершинам деревьев.

Сморчки причудливой формы смотрели на меня внимательно. Гуд позднего шмеля вызвал ассоциацию с самолетом. Но сам шмель, чем не са-мо-лет? Я позавидовал, ибо сам не летаю. Белые стыдливые ромашки, незамеченные на первое время, сейчас мне кланялись. Стало неловко, ибо я проявил неучтивость.

Спешно раскланялся. Как только я поприветствовал своих соседей, на небе появилась стая уток, улетающих к югу. Они, словно мерцающая цепочка- веревочка со всем прощалась.

Мой листок им помахал всей своей плотью. Лес, почувствовав мою несуетливость, вместе с ветром запел светлую чистую арию, отдавая должное внимание времени года.

Я закрыл глаза, нужно было все увидеть сердцем и запомнить им же. Природа меня приняла за своего. Все это длилось бесконечно. Сердце вместило столько, сколько смогло. Вечерело, накрапывал дождь. Я поднял кверху голову, мое дерево с листиком пряталось в черном небе. Не оборачиваясь, я зашагал к избушке.

НА СКАМЕЙКЕ ОСЕНЬ.

Листопад. Листья ,подобно вестнику, от дерева к земле несут вести и падают на мою голову, на траву, на старые пни, в конечном итоге на землю. Листья, украшение дерева, становятся неизреченно красивыми, блистают на ветру всеми оттенками красок прежде, чем упасть на сырую землю. На повороте дороги нахожу скамейку, сделанную добрым человеком из жердей березы и осины для отдыха гуляющих в этих местах. Подхожу - на краю этой скамеечки лежит забытая книга, на нее уже приземлились бархатные золотистые листья. Картина трогательная, неординарная.

Книга лежит так, что прочитать ее невозможно, да это и не нужно. Сажусь. Лист продолжает падать несуетливо, утверждая, что лето, еще одно лето ушло за кромку реального. А книга - поглядываю в ее сторону: она словно лист, желтая корочка, желтый переплет, она забыта хозяином… Что-то созвучное этому есть во всей нынешней осени. Возникает особое восприятие мира в человеке при виде сорванных листьев, пролетающих в пространстве между небом и землей, что-то подобное свершается и с душой человеческой в это время года. Деревья оголились, затихли на определенное время.

Смеркается. Солнце прячется за соседним бугром, скоро вылетят мудрые совы. Пора. Поднимаюсь со скамейки – книга, желтые листья остаются в лесу, а я той же тропинкой ухожу к своему жилищу, все перебирая в сердце своем листья, книгу, осень, листая страницы жизни.

L’AUTOMNE EST SUR LE BANC.

La chute de feuilles. Les feilles comme le messager portent les nouvelles des arbres a la terre et tombent sur ma tete, sur l’herbe, sur les vieilles souches et a la fin sur la terre.Les feuilles, l’embellissement de l’arbre, deviennent indiciblement belles, elles brillent au vent par toutes les nuances de leurs couleurs avant de tomber sur la terre humide. Au tournant de la route je trouve un banc qui etait fait par un bon homme avec des perches du bouleau et du tremble pour le repos des gens qui se promenent dans ces bois. Je m’approche - au bout de ce banc il y a un livre oublie les feuilles d’or veloutees ont deja atterri sur le banc. L’image est touchante, elle n’est pas ordinaire. 

Le livre est ainsi qu’il est impossible de le lire, mais il n’est pas necessaire de le faire. Je m’assois. La feuille continue a tomber sans agitation en confirmant que l’ete, encore un ete est parti derriиre de la lisiиre de la realite. Et le livre – je le regarde:il est comme une feuille, une couverture jaune, une reluire jaune, il est oublie par son maitre…Il y a quelque chose a l’unission de tout cela dans cet automne. La perception particuliere du monde dans un homme s’est posйe a la vue des feuilles emportees; qui passent dans l’espace entre le ciel et la terre. Les arbres sont defeuilles, se sont calmes pour le temps certain. 

Le jour tombe. Le soleil se cache derriиre la butte voisine, les hibous sages vont s’envoler bientot. Il est temps d’aller. Je monte du banc – le livre, les feuilles jaunes restent dans le bois et moi, je pars pour ma deumeure en me rappelant toujours dans mon coeur ces feuilles, ce livre, cet autoumne comme je lis le livre de la vie. 

КОРНИ.

Двери в школе были открыты всегда, видимо, по этой причине учителя приходили и беспрепятственно уходили.

Мы, ученики, оставались подчас одни среди стен, в саду, который был в прекрасном запустении. В школьном саду росли диковинные деревья, с которыми мы встречались только здесь, например, лиственница с ее шишечками-сундучками, дуб, прикасаясь к которому мы чувствовали, что по его капиллярам течет нечто железное, тяжелое и это дерево так мощно сидело в земле, что нам казалось, оно-то и есть само железо.

К липе боялись подходить близко, она была сплошная нежность и красота. Я имею ввиду то, что в школу приходили мы осенью. Деревья на меня уже в раннем детстве оказывали магическое действо. Но самое главное впечатление я получил от общения с грушей, собственно, это не назовешь деревом, ибо здесь были только ее корни.

Мой отец еще до 1917 года учился в этой самой школе. Я это потом усвою, но сейчас, приблизившись к замшелым корням, боялся наступить, долго смотрел, силясь увидеть сам ствол, с листьями и плодами.

Я очень желал посмотреть это древнее, таинственное дерево с именем ,,груша,, и даже несколько раз пробовал его поливать водой.

Школа, построенная еще в ХIХ-ом веке, сгорела – не сберегли, отец покинул этот мир, но корень груши, мне верится, и сейчас сохранился, один, без ствола и веточки.

LES RACINES.

Les portes de l’ecole etaient toujours ouvertes, evidemment c’йtait pourquoi les professeurs arrivaient et partaient sans obstacle.

Nous, les eleves, restions seuls de temps a autre parmi les murs, au jardin qui etait dans un bel abandon. Dans ce jardin d’ecole il y avait des arbres etonnants qu’on ne rencontraient qu’ici, par exemple, le meleze avec ses petits cones-coffres, le chиne en le touchant on sentait que quelque chose en fer, quelque chose lourde coule dans ses capillaires et cet arbre restait si puissamment dans la terre qu’il nous semblait qu’il etait le fer.

On avait peur de s’approcher tout pres au tilleul, elle etait la tendresse et la beaute completes. Je me propose se ce qu’on venait a l’ecole en automne. Les arbres me produisaient deja leur effet dans ma petite enfance. Mais j’ai eu l’impression la plus importante aprиs le contact personnel avec le poirier, a proprement parler, on ne l’appele pas l’arbre, parce qu’il n’y avait que ses racines restees a la surface de la terre.

Mon pиre faisait ses etudes dans cette ecole-la avant de 1917. Je le comprendrais apres, plus tard, mais pour le moment en m’approchant de ces racines mussues j’avais peur de marcher, je les regardais longtemps en m’efforcant voir son tronc avec ses feuilles et ses fruits.

Je voulais beaucoup voir ce vieil arbre mysterieux avec le nom “poirier” et j’avais essaye meme l’arroser quelques fois.

L’ecole qui etait construite en XIX-eme siecle est reduite en cendres – on n’a pas conserve, mon pere a quitte ce monde mais la racine du poirier, je le crois fidelement, est bien conserve en ce moment-la, seule, sans son tronc et ses feuilles.

НОЧЬ.

Деревья поднялись на цыпочки, солнце уходило на запад, нежно помахивая веточками-листочками, они прощались с его величеством- солнышком.

Тени, словно огромные птицы, опустились над лесом. Сестры совы вылетели из дупла, там словно кто-то чихнул на всю округу. Зайцы рассыпались по осиннику и снова замерли под кочками- пенечками со своими сновидениями в обнимку. Стая уток на бреющем полете вспенило лесное озерце и маленькими бригантинами направилась туда, где больше ряски. Лилии закрыли свой небесный лик.

Поздний шмель нелепо гудел, вспарывая тишину, покидая с неохотой последний, медовый цветок.

Сумерки становятся насыщеннее, гуще. Каждый листочек выпрямил свои морщинки-прожилочки овального тела, погрузился в темноту, как в постель, отдыхать.

Все стволы деревьев опустились, расслабились до появления солнца. Цветы как истые модницы, поняв, что их никто не видит, повязали ночные платочки, одели колпачки, приблизив свои лепестки- личики к матушке- земле. Венерины башмачки стояли рядком, а сама богиня ушла почивать.

Синицы, напуганные придуманным, взлетели и растворились в кромешной темноте-немоте. Чуть поодаль неугомонный ручей- мальчишка шаловливо курлыкал, пробегая по спящим кореньям деревьев.

LA NUIT.

Les arbres se sont montes sur la pointe des pieds, le soleil sortait a l’ouest en brillant par leurs petites branches-feuilles, elles faisaient leurs adieux avec sa Majeste-soleil. Les ombrages comme les grands oiseaux sont tombes sur la foret. Les soeurs-chouettes sont sorties de leurs creux, quelqu’un a eternue la-bas…

Les lievres se sont disperses dans la tremblaie et se sont figes de nouveau sous les mottes-souches enlaces avec leurs reves. La volee des canards sur le vol en rase-motte a fait ecumer le petit lac de foret et s’est dirigee par les petits brigantines la-bas, ou il y a plus de lentille d’eau. Les nenuphares ont ferme leurs faces celиbres.

Le bourdon attarde vrombissait absurdement, en eventrant le silence, en quittant a contrecoeur la derniиre fleur de miel.

Le crepuscule devient plus charge, plus epais. Chaque feuille a redresse ses rides-nervures de son corps oval, s’est enfoncee dans l’obscurite comme dans le lit pour se reposer.

Tous les troncs des arbres se sont descendus, se sont affaiblis jusqu’a l’apparition du soleil.

Les fleurs comme les vraies elegantes, en comprenant que personne ne les regarde ont mis leurs foulards de nuit, ont mis leurs bonnets en s’approchant par leurs petales-minois a notre matouchka-terre. Les souliers de Venus etaient debout en rang mais la divine est partie pour gйsir elle-meme.

Les mesanges, epouvantes par l’invente, ont saute en l’air et se sont dissous dans l’obscurite-mutite profonde. Non loin d’ici le ruisseau-garcon inlassable murmurait espiиglement, en courrant sur les racines dormies des arbres.